Блог О пользователеakimorra

Регистрация

Календарь

« Ноябрь 2013  
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30
1 |2 |3 |4 |5
 

а русалка


а русалка… ну что русалка? пеной бьется о берега. а принц счастливо живет рядом с той, кто искренне дорога, с той, что ласкова и прекрасна человеческой теплотой. это в сказках бывает глупых: рыбы, ведьмы и колдовство. а служанка… ну что служанка? изгорбатилась, моя пол. а невеста принца красива была в церкви, и королем ставший принц был иных прекрасней — ровно золушкина мечта. это в сказках бывает глупых: бал, кареты, часы, хрусталь. а принцесса… ну что принцесса? не проснется, отравлен кто. правит мачеха государством прежестокой своей рукой. на вопросы: «кто здесь милее?» промолчит черный дух зеркал. это в сказках бывает глупых — оживать на чужих руках. башни прячут того ребенка, что поранился об иглу, что не выросла дивной розой, что не просто легла уснуть. и бездетная королева, и скорбящий седой отец… только в сказках, убив дракона, можно ждать пресчастливый конец. только в сказках спасают принцы, феи-крестные всем дарЯт, только в сказках любовь такая, что умеет всегда спасать, побеждать, уничтожить злое силой верности и любви. только в сказках счастливых — двое. ну а в жизни… увы, увы.
 

Не оглядывайся, мальчик, ты нашел наш тихий дом,


Не оглядывайся,мальчик,ты нашел наш тихий дом, Ты устал и заблудился,будь же гостем милым в нем. Не оглядывайся,мальчик,слышишь,как гремит гроза? Твое тело утомилось,закрываются глаза. Верно путь держал ты долгий,раз забрел в наш тайный лес? Стука сердца не слыхали много лет,что жили здесь. Не оглядывайся,милый,колдовским здесь будет сон, И не бойся:это ветер,а не жертвы новой стон. Этот лес не принимает человечества детей, Под деревьями скрывая горы сломанных костей. Не оглядывайся,милый,лишь приляг на теплый мох — Ты избавишься от хвори и нахлынувших тревог. Песнь споют тебе дриады,леший разведет огонь, Не страшись,мой милый,феям протяни свою ладонь. Не оглядывайся,милый,сны твои укроет ель, Ты закутайся получше в аконитову постель. Не оглядывайся,мальчик,спи хороший,крепко спи, Чтоб смогли мы твою душу в жертву лесу принести…
 

Вы назвали это место Страною Чудес


Вы назвали это место Страною Чудес. Вам родными стали эти горы и лес, Этот бой часов, что отсчитают вам время. В этой Стране с /вас/ тебя спало всё бремя. Вам так давно уже стало за шесть, Но снова, пожалуйста, пригладьте мне шерсть. Пусть даже эти красные розы станут белей, Я прошу /вас/ тебя, Alice, никогда не взрослей. Вы стали всё реже здесь появляться, И улыбка бледнее ваша стала казаться. Я частенько невольно задаюсь вопросом: Что будет, если /вы/ ты уже не вернёшься? Разве кофе стало и впрямь лучше чаю? Я за вами прежними, Alice, часто скучаю. Вы говорите к вам обращаться как к даме, Но /вы же/ ты когда-то смеялась с нами. Вот бы взять время вернуть наше вспять, Я бы познакомился с вами теми опять. Пусть я не герой, подвиг свой не свершил, Но пишет навеки преданный /ваш/ твой Чешир!
 

-Капитан


-Капитан! Беда! -Что случилось? -Крысы бегут с корабля! И точно: изо всех щелей лезли поджарые корабельные крысы, бежали к фальшборту и прыгали в море. Казалось, ничто не может удержать их.  А вдалеке, на крошечной лодочке с гордым названием «Летучий Голландец», сидел странно одетый субъект и вплетал мелодию флейты в приближающуюся симфонию бури.
 

По вечерам, когда на берегу зажигается костер, приходит ветер


По вечерам, когда на берегу зажигается костер, приходит ветер. Его все ждут и боятся спугнуть. -Шшшш,- предупреждают волны. -Шшшш,- шепчут тростники. -Шшшш,- тихо соглашается песчанная дюна — хотя ей-то уж точно никто замечаний не делал. Тише песчанной дюны и так никого на свете нет. А потом ветер приходит и начинает рассказывать обо всём, что видел за день. Он ведь самый лучший в мире рассказчик — всё видит, всё слышит, везде бывает. А самому лучшему рассказчику и слушатели нужны самые лучшие: море, дюны, тростники. Никто не умеет слушать так, как они! -Шшшш,- рассказывает ветер, а волны ахают удивленно: -Шшшш? -Шшшш,- качают головами тростники. -Шшшш,- едва слышно повторяет про себя песчанная дюна. Она всё запоминает. Легкомысленный ветер завтра всё забудет, мечтательное море перепутает, тростники пойдут на прокорм вечно голодному костру, и только песок сохранит рассказ навечно. А ветер входит во вкус, мечется по берегу, жестикулирует, подбрасывает в воздух всякий мусор: -Шшшш! -Шшшш!- впечатлительное море начинает волноваться, по волнам пробегает дрожь ряби. -Шшшш!- присвистывают удивленные тростники. -Шшшш,- эхом отзывается дальний лес. -Шшшш…-сопит носом спящий у костра человек и чему-то улыбается. Спящие люди — тоже замечательные слушатели, вот если бы только не их привычка каждый раз просыпаться! -Шшшш,- дюна задумчиво передвигает песчинки. Она-то прекрасно знает, что когда-нибудь человек угомонится, перестанет куда-то вскакивать по утрам, зароется наконец в землю — и вот тогда-то она ему перескажет заново все забытые сказки. К полуночи ветер утихает. Он рассказал всё самое интересное, и теперь ему надо бежать дальше, за новыми впечатлениями. -Шшшш,- прощается он.  -Шшшш,- шепчут ему волны. -Шшшш,- машут вслед тростники. -Шшшш,- вздыхает песчаная дюна. И только костер весело потрескивает и швыряется искрами. Ему, шалопуту, всё бы смеяться..
 

здравствуй, Алиса, опять тебе не/пишу,


здравствуй, Алиса, опять тебе не/пишу, чтоб не сломаться совсем, не слететь с катушек. слов не осталось, один монотонный шум, но и его мне давно надоело слушать. Мартовский Кролик, похоже, сошел с ума, впрочем, наверное, это не наше дело. милая Alice, во мне догорает тьма {все остальное давно уже догорело} птица Додо поселилась на берегу, Эд улетел, она часто за ним тоскует. милая Alice, я долго так не смогу, только тебя это вряд ли уже волнует. Соне попроще, она постоянно спит, ей даже что-то там снится, а мне…неважно. Кот больше не улыбается, лишь молчит — мне за него, если честно, немного страшно. Квази нас тоже покинул — уехал в Уэльс, просьбы вернуться не действуют, мы пытались. кто-то назвал это место Страной Чудес, но чудеса здесь давно уже не случались. darling, ты так же по-прежнему любишь май, пишешь стихи? твое море тебя читает? ну а меня здесь совсем не спасает чай, Alice, меня здесь ничто уже не спасает. все — мне пора. Белый Кролик принес коржи. нужно позвать к себе Билля, помыть посуду. милая Alice, пожалуйста, не пиши и, может быть, я когда-то тебя забуду.
 

Осенью ведьмы, заманчиво-рыжие,


Осенью ведьмы, заманчиво-рыжие, Пялят глазищи свои бесстыжие, Карие, синие, светло-зеленые — Осенью ведьмы всегда обновленные, Курят с улыбкою трубки вишневые, Нижут на ниточки бусины новые, Варят глинтвейны и кофе с корицею, Осенью ведьмам ночами не спится. Кошки мурлычут, тихонечко ластятся, Время течет, понапрасну не тратится, Ведьмы колдуют в преддверии дождичков, Режут коренья серебряным ножичком, Зелья мешают в котлах поварешками, О чем-то мечтают и смотрят в окошки. Там, за окошками, в дальних просторах, Видится им то, что сбудется скоро, Видятся тайны, мечты и желания, Ведьмы глядят и творят предсказания. Хочешь — не верь, но сбывается истинно То, что рассказано ведьмами искренне, То, что прочитано между страницами, То, что вязальными создано спицами… Ведьмы не плачут и медленно старятся, Просто живут, о себе не печалятся, Падают вниз и взлетают к закатам — Рыжим-бесстыжим, им много ли надо? Домик в лесу на зеленой опушке, теплая печка и кошка-подружка, Сотня свечей и столетья терпения, И древних богов своих благословение…
 

Двадцать лет спустя


Двадцать лет спустя. Надежда может быть длиною в жизнь, и Венди знает это, пожалуй, лучше остальных. В двенадцать она засыпала у открытого окна, мечтая проснуться от почти невесомого прикосновения и радостных криков братьев. В семнадцать она подолгу задерживалась в комнате младшего брата. Джон предал их своей взрослой логикой и скептицизмом, и они с Майклом остались одни, согреваясь изнутри пламенем надежды. В двадцать два, стоя перед зеркалом в подвенечном платье и фате, доставшейся еще от прабабушки, Венди хотела бы разделить свою радость и с Питером, увидеть его полную одобрения и неподдельного счастья улыбку. И только тихий голос Майкла вернет ее в действительность: «Венди, он не вернется». Лет через десять она будет рассказывать детям сказки, настоящие и искренние, о ней и ее братьях. О стране, куда не ступит нога взрослого и где есть ревнивые феи и красавицы-русалки. О мальчике, которого безуспешно ждет больше двадцати лет, но эту деталь взрослая Венди опустит. И всегда, всегда с по-детски застенчивой улыбкой она заканчивает свою сказку извечной фразой: «Позовите меня, когда он придет». И однажды, проходя мимо детской глубокой ночью, она услышит голос, до боли знакомый и желанный. «А не хотите со мной в Неверленд?»
 

Бабка-вьюга мне пела бессловный, больной напев, в узких ставнях свистела, грозила клюкой во мгле


Бабка-вьюга мне пела бессловный, больной напев, в узких ставнях свистела, грозила клюкой во мгле. Мать бранилась с отцом, заливала слезами гнев, я лежала одна, одинёшенька на земле. Ножки мелко плясали, спелёнутые платком, и немножко тошнило от сладкого молока, тень от свечки, кусаясь, металась под потолком, сказка в мыслях текла, невозвратная, как река. Я ждала, что однажды меня украдут Они, деревянные духи и тысяча тысяч рук, понесут через лес, вознесут до небес — и вниз; разорвав, залатают мне тело, и впустят в круг. Там, где синие птицы примёрзли навек к ветвям, где пытливые лисы в сугробах нашли приют, я услышу свой голос, которого не отдам, Они пляшут по кругу, и вьются, а я пою. Ночь совиным крылом раскрывалась над головой, разноцветною явью ложился под ноги день. Пела я свои песни, да слышался волчий вой; люди шли стороною, чужие к чужой беде. И когда леденела гортань, и за душу страх крепко брал и держал, синим духом дыша в лицо, мать, за свечкой зайдя, уносила огонь в руках, знала — нет ничего драгоценней, чем детский сон…
 

Шапочка годы не может нормально спать:


Шапочка годы не может нормально спать: Шапочке чудится, будто бы за окном Кто-то крадется неслышимо, будто тать, Ждет, пока Шапочку схватит тяжелым сном. Шапочке боязно глянуть в ночную тьму: Там бледным призраком бродит на воле волк. Шапочка знает: она и нужна ему — Волку не терпится выплатить старый долг. Ночью — терзаться, молиться, дрожать и ждать, Днем — хорониться, терпеть, иногда реветь, Знать, что никто не поверил ей, даже мать — Бедная Шапочка так прожила семь лет. "Девка сдурела", - судачат о ней в селе, "Дочка, очнись", - каждый день говорит ей мать. Шапочка б рада — но каждую ночь во мгле Кто-то крадется, желая ее поймать. Шапочка годы не может спокойно спать, Шапочке страшно и днем заглянуть за дверь, Страшно покинуть измятую ей кровать. А за окном рыщет призрачный жуткий зверь, Скоро разыщет лазейку, проникнет в дом… Шапочкин разум покинул ее, угас — Вот что найдут поутру одним серым днем. Ей ведь никто не поверил. Никто не спас
 

у него без неё остывает эспрессо-маккьято


у него без неё остывает эспрессо-маккьято где-то в центре москвы, в опустевшем под вечер кафе. так случается пятую осень. и есть вероятность, через год он поставит ещё один прочерк в графе… у неё без него поутру леденеют ладони. листья падают вниз, оставляя круги на воде. возвращаясь домой, она едет в последнем вагоне. так случается пятую осень и есть ли предел? всё течёт как всегда — без эмоций, интриг и загадок. в ночь с субботы на зиму опять переводят часы… у него без неё череда аварийных посадок. у неё без него и посадочной нет полосы…
 

Она верила в фей изо всех своих маленьких сил, прижимала к груди и комкала платье ладошкой


Она верила в фей изо всех своих маленьких сил, прижимала к груди и комкала платье ладошкой. Как просила она — так никто никогда не просил, а она — умоляла, держала открытым окошко, говорила: "приди, я хочу на тебя посмотреть, я хочу убедиться, что верю я не напрасно! Это вроде несложно — через моря лететь, если крылья имеешь!" А вера была прекрасной, сквозь весь мир простиралась, казалось бы, сквозь мечты, обнимала теплом и кутала всю планету. Она руки сжимала: ну где же, ну где же ты? Ты ведь есть, правда, есть? Где-то там, за морями?.. где-то?! Она верила так, как не верил никто другой, как священники, дьяконы, может, как сами Боги, она молча сносила всё, что давало сбой. А о веру её вытирали жестоко ноги. Посмеялись: эй, ты уже выросла, хватит ждать! Находи же работу, и знаешь, и нету чуда, тебе двадцать, а ты продолжаешь мечтать, мечтать… А она говорит: и в сто я в них верить буду! Она верила в фей изо всех своих маленьких сил. Проходили года, и мелькала пред Солнцем планета. Она молча ждала, но никто к ней не приходил, не сказал: вот я, есть, я дитя и природы, и света, мол, спасибо, что веришь, так легче, конечно, жить, а ты хочешь узнать, как живут остальные феи? Она верила в фей, продолжала мечту хранить… … но однажды устала так слепо и верно верить. Она чашку разбила, разбила свою мечту, позвонила сказать: я нормальна, возьмите замуж! Не могла не признать, что избрала веру не ту, не могла всё поверить, что жизнь всю!.. Улетело сердечко в глубокую пропасть-яму. И разбилось. И всё. Никак, никогда. Ночь, день… Она больше не будет во что-то чудное верить. А где-то там, в стране, что зовётся "Нигде", со слезами в глазах умирала последняя фея.
 

Чем отличаются ведьмы от фей


Чем отличаются ведьмы от фей? Есть ли такое различье? Просто для странных и глупых людей Крыльев лишать — привычка. Танцевать под треск костра и уханье совы, под своеобразное, мелодичное пение ночных птиц; под небом тёмным-тёмным, цвета почти чёрного, безлунного и беззвёздного неба, когда на ближестоящих елях играют отблески — жёлтые, рыжие, алые… … да, да, у ведьм тоже бывают шабаши. Только совсем не такие, как представляется людям. На них не приносят жертв и не накладывают страшных порч, на них не плетут коварные замыслы и не страдают прочей предписываемой ведьмам ерундой — только танцуют вокруг костра, поют, пьют глинтвейн или горячий грог, когда холодно, и — рассказывают. Всякое, что придёт в голову. - Паола, как думаешь?.. — невысокая, черноволосая ведьмочка кладёт голову на колени своей светловолосой соседки. И то, что ведьмы бывают только рыжие — тоже чистой воды враньё. Паола светлая, голубоглазая, Мелинда — тёмненькая, у Анабель волосы крашеные в зелёный — самых разных мастей ведьмы, как хочется. По таким критериям не определяют магию, как по внешнему виду не определяют идиотизм. А жаль. - По поводу чего? - не дождавшись продолжения, вытягивает ноги Паола. Тёмненькая ведьмочка вздыхает громко, почти несчастно. - Чем отличаемся мы и феи? - спрашивает она тихо, с некоторой долей наивности. Треск костра заглушает грустный вздох сидящей у самого огня рыжей ведьмы — она, наплясавшись, просто греет руки и делает вид, что ничего не слышит. И у ведьм есть свой кодекс чести — не навреди, не предай, не подслушай… а темноволосая всё продолжает, никакой тайны из размышлений не делая. — Только ведь тем, что у одних крылья, а мы на метле летаем… и только из-за этого мы вечно должны… быть несчастными? Мы ведь все пользуемся магией, бывают злые феи и добрые ведьмы… почему?! Паола гладит непослушные чёрные вихры и скашивает глаза в сторону костра. С этого угла обзора рыжая ведьма почти что горит — осязаемо полыхает, пламенем. Лопатки её дрожат. - Алекса… - Мелинда, - говорит рыжая ведьма хрипло, не оборачиваясь. — Тут даже не в предрассудках дело, и не в том, что издавна верили в то, что ведьмы — отвратительные злобные старушенции с молодой личиной… может, так оно и есть, потому что мне уже триста лет в обед, а я не старею… но не в этом дело. Феи летают благодаря крыльям, ведьмы — на метле. Если человеку, не одарённому магией, слабому и жалкому человеку, у которого даже гордости нет, будет угодно — он обломает крылья. Просто так, возьмёт и оторвёт, потому что ему так захочется, и фея даже не пикнет, не станет сопротивляться, потому что не имеет на это ни прав, ни силы. Не навреди, - она обнимает колени, почти вплотную приближаясь лицом к пламени костра. — А метла, как ни крути, - инструмент ударный. - Сколько раз они тебя сжигали? - спросила Анабель, плюхаясь рядом, на траву. - Шестьдесят три, - отозвалась Алекса. — Шестьдесят три раза меня вели на костёр, потому что я не обладала теми крыльями, которые можно вырвать. Они думали, что мне нельзя сделать больно, а вот тут… - она приложила руку к груди. — Болело. Как могут так горячо любимые мною люди так поступать?! - Шестьдесят три, - повторяет Мелинда почти зачарованно. - Но огонь нежный, - рыжая ведьма вытягивает губы трубочкой для поцелуя, и языки пламени вздымаются выше обычного; костёр трещит уже не так весело. — Он наказывает только тех, кто этого заслужил, а я… Сунула руку в костёр и грустно улыбнулась. Остальные ведьмы — молодые ли, старые — смотрели на Алексу в упор. - А я ведь русой раньше была, - смеётся она тихо, встряхивая копной ало-рыжих волос.
 

Знаешь, мой мальчик, меня похищали феи,


Знаешь, мой мальчик, меня похищали феи, А потом их подменышу горло прожгли железом. Я вернулась домой, но глаза мои зеленее Мшистых лесов, Злее, Чем лента змеи, приготовившейся ужалить. Глоток из реки, текущей сквозь холм волшебный, Во мне поменял слишком многое, чтоб вернуться Такой же, как прежде, беспечным земным ребенком, Играть в ваши игры, слушаться маму с папой, Любить тебя, мальчик, рожать тебе сыновей. Я выросла диким цветком, непривычно тихим, Болезненным, бледным созданием темноты. Тянулась к тому, что от хрупкости умирает В жестоких объятиях мира живых людей. Я научилась видеть то, что не замечают, Тонкие тени, таящиеся в углах. Глаза мои стали глубокими, как озера В горных долинах, темными, словно лес. Смотри мне в глаза, мой мальчик, и наслаждайся Тем, как твои иллюзии дружно летят к чертям. Прочие девочки любят шалфей и мяту, У них на руках котята, а я — змея. Озера в горах прорастают корнями в бездны, Феи боятся железа, я — не боюсь. Древний священный камень, заросший мхами, Стал моим детским манежем, а ты агукал И ручки тянул к бутылочке с молоком. Смотри мне в глаза, мой мальчик, в них гибнет вечность, Сгорают во времени вселенные и миры. Я вижу, как древний город затоплен морем, Как исчезают горы, растут леса, Как из болот выходят зловонные, злые духи, Как над великой степью цветет заря, Как зеленеет трава над твоей могилой, Как тает в тумане желанный мой Аваллон. И если тебе не страшно от этой бездны, Желтеющей кромкой вокруг моего зрачка, Бери меня за руку, замуж, на край вселенной, Но только потом не жалуйся. Никогда
 

Лёгкая


Лёгкая… высокая… изящная… В простеньком — капкан для дураков, Кто бы знал, что это настоящая Девочка из племени волков? Смотрит — улыбается, курносая, А в глазищах ночь не по годам… Не играй со мной, рыжеволосая — Старый волк тебе не по зубам! Цокот каблучков свернёт на улочку, Оглянулась — взят ли мною след? Сколько их, попавшихся на удочку, В списке твоих мстительных побед? Снова город тонет в полнолунии, Чем сильней любовь — сильнее крик, Да в весенне — приторном безумии Я и сам охотиться привык. Будет близким тёплое дыхание, Запах губ опять сведёт с ума… Но любви заветное признание В этот раз прошепчешь ты сама. Будет взгляд внимательно-растерянный — Что случилось? Где в охоте сбой? Просто я, не раз любовью стрелянный, Сам давно охочусь за тобой. По привычке целишься в венозную, Чтобы боль и кровь по капле пить, Но тебя, послушно-не-стервозную, Я смогу чуть раньше приручить. Ты не знала, как это случается? - Сердце из холодного стекла Как цветок в ладонях раскрывается, В тех, что и подумать не могла! Падаешь в объятия бездонности, К суженому — бабочкой на свет… Где-то есть лекарство от влюблённости, А вот от любви лекарства нет. Может быть, другой и не поверится, (Впрочем, мне другая ни к чему) Но тебе захочется довериться Только мне, и больше никому. Просто кровь у нас с тобой звериная, Волчий взгляд, и, в общем, волчья суть, Вот и получается, любимая, Что судьбу тебе не обмануть. Всё ещё желание царапаться? Отпускаю — хочешь, убегай… А в ответ: дай в сердце твоём спрятаться. Никому меня не отдавай.
 

На тонких ветках изморозь с утра,


На тонких ветках изморозь с утра, Осенний день прощания короче, Тепло уходит, холоднее ночи… Твоих шагов не слышать лишь вчера Так было просто. Призрачен покой. Забытый зонтик у закрытой двери — Всего лишь повод вспомнить о потере. Зима все ближе, ледяной рукой Виски покроет снегом и никто Искать не станет повод встречи лишний, Тепла в ушедшем лете…Только слышно Слепая память мнет в руках листок И видно — пса разорванным пальто Под фонарем пригрел замерзший нищий…
 

Догорело лето


Догорело лето… Теплые рассветы убежали тихо, оставляя дом… Дождь седлает тучу в старую карету, и крадется Осень в платье голубом… Словно балерины, листики рябины в пируэтах ветра просятся в окно… И бросает небо красные рубины на земли озябшей, мокрой полотно. Тихими шагами, белыми ногами раненое солнце убежало в лес. И вздохнуло поле серыми стогами, протянуло, плача, руки до небес… Вечер над рекою не найдет покоя… Лес чернеет в рясе, как седой монах. В шелковистом платье тонкого покроя, Осень раскачала лодку на волнах… Тише…тише…тише — видите? - По крыше дождь идет неслышно, платьями шурша. И садится прямо на отвесной нише — и рисует… Слышен скрип карандаша… И плывет отважно тонкий холст бумажный белой каравеллой водосточных вод: как осенней прессы лист однотиражный… как остатка лета ненадежный плот… Все опять сначала… Осень обвенчала грозовые тучи, солнце и луну… И одну рябину — сто ветров качало. И одни болезни — на одну страну… Догорело лето. Только слышно — где-то трели-отголоски журавлиных арф… Голые аллеи — и душа раздета. И на смену платью — потеплее шарф..
 

В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка


В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка Он был построен в какой-то там —надцатый век. Рядом жила ослепительно-черная Кошка Кошка, которую очень любил Человек. Нет, не друзья. Кошка просто его замечала —. Чуточку щурилась, будто смотрела на свет Сердце стучало… Ах, как ее сердце мурчало! Если, при встрече, он тихо шептал ей: "Привет" Нет, не друзья. Кошка просто ему позволяла Гладить себя. На колени садилась сама. В парке однажды она с Человеком гуляла Он вдруг упал. Ну а Кошка сошла вдруг с ума. Выла соседка, сирена… Неслась неотложка. Что же такое творилось у всех в голове? Кошка молчала. Она не была его кошкой. Просто так вышло, что… то был ее Человек. Кошка ждала. Не спала, не пила и не ела. Кротко ждала, когда в окнах появится свет. Просто сидела. И даже слегка поседела. Он ведь вернется, и тихо шепнет ей: "Привет" В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка Минус семь жизней. И минус еще один век. Он улыбнулся: "Ты правда ждала меня, Кошка?" "Кошки не ждут…Глупый, глупый ты мой Человек"
 

В эту ночь фонари горели


В эту ночь фонари горели Для кого-то в последний раз Мне сказала малышка Элли: "Что ж, пора покидать Канзас" "Ну, а как же родная сказка? Очень милая… для детей" Ты, шепнула, состроив глазки: "Знаешь, сказки уже не те" И, моя дорогая крошка, Взяв корабль и поймав волну, Увела за собой Тотошку И отправилась на войну. Небо залито акварелью Солнце капает на глаза К черту все, возвращайся, Элли, Возвращайся домой, в Канзас Покорив Изумрудный город, И, прикрыв за собою дверь, Утоляли душевный голод Леди Элли и дикий зверь. Двадцать семь миллионов белли За искрящиеся глаза Это едет малышка Элли, Чтобы вырезать весь Канзас
 

Брошена


Брошена. Короткое глупое слово. Можно тысячу раз читать об этом в книгах, тысячу раз думать, что не найти сюжета банальней. Это так… Но лишь до тех пор, пока не бросят тебя. А тогда можно до бесконечности говорить о банальности тусклому зеркалу, откуда бессмысленно глядят на тебя пустые погасшие глаза.
1 |2 |3 |4 |5